Когда мы говорим, что кто-то живёт в башне из слоновой кости, мы имеем в виду отрыв от реальности. Учёный, погружённый в свои формулы. Поэт, не замечающий войны. Философ, пишущий о добродетели, пока за окном рушится мир. Образ красив и обвиняющ одновременно. Но мало кто помнит, что впервые эта башня появилась в любовной песне — и совсем не означала того, что означает сегодня.



Песнь песней и шея возлюбленной



Первое упоминание башни из слоновой кости — в ветхозаветной «Песни песней». В седьмой главе жених восхищённо описывает тело своей возлюбленной:



«Шея твоя — как столп из слоновой кости;

очи твои — озёрки Есевонские...»



Это сравнение из мира восточной поэзии. Слоновая кость в древности ценилась дороже золота. Из неё делали царские троны, украшения для храмов, инкрустации мебели. Белая, тёплая, гладкая на ощупь — она была символом красоты и благородства. Сравнить шею девушки с башней из слоновой кости означало: она стройна, высока, белоснежна, достойна храма.



Никакого оторванного от жизни мыслителя здесь нет. Есть только восхищение живым телом.



Средневековое переосмысление



Христианская традиция любила перечитывать «Песнь песней» как аллегорию. То, что было любовной поэзией о женихе и невесте, толковалось как отношения Христа и Церкви или Бога и души. В этой оптике все образы преображались.



В католической литургии «башня из слоновой кости» стала одним из титулов Девы Марии. В Лоретанской литании — древнейшем богородичном гимне — её называют Turris Davidica («башня Давидова»), Turris eburnea («башня из слоновой кости»), Domus aurea («дом золотой»). Каждая башня символизировала какое-то качество Богоматери. Слоновая кость означала чистоту, непорочность, недоступность обыкновенной грязи мира.



И здесь зародилось то значение, которое дожило до нас. Башня из слоновой кости — это место, куда не проникает пошлость повседневности. Место высокого и чистого. Но ещё не отрицательное — наоборот, предмет поклонения.



Как фраза стала упрёком



Поворот случился в XIX веке, во Франции. В 1837 году критик Шарль Огюстен Сент-Бёв написал стихотворное послание поэту Альфреду де Виньи. В нём он сравнивал своих современников — поэтов-романтиков:



«Виктор Гюго бьётся, как гладиатор на арене...

А Виньи, более скрытный, словно в своей башне из слоновой кости,

до полудня возвращается к своим занятиям».



Сент-Бёв не собирался нападать. Он описывал разницу темпераментов. Но образ оказался таким ярким, что вышел за рамки дружеского стихотворения. Башня из слоновой кости превратилась в символ эстетского бегства от жизни.



XIX век был веком бурных политических событий. Революции, войны, социальные потрясения. Одни писатели участвовали в политике — как Гюго. Другие запирались в кабинетах и занимались чистым искусством — как Флобер, Малларме, позже символисты. Вторых и стали упрекать в жизни в башне из слоновой кости.



ХХ век: башня становится обвинением



После Первой мировой войны выражение приобрело окончательно осуждающий оттенок. В эпоху массовой политики от художника ждали участия. Сартр сформулировал это как требование ангажированности: писатель должен занимать позицию, выходить из своей башни, отвечать за мир. Тот, кто не выходил, подозревался в малодушии или в соучастии со злом.



В советской риторике «башня из слоновой кости» стала чуть ли не ругательным клише. Обвинение в «башне» выдвигали против любого, кто писал о любви, природе, метафизике — то есть не о классовой борьбе. В позднесоветское время этот упрёк выдохся, но сам образ остался.



Оправдание башни



Есть и другая точка зрения. Писатель Томас Манн говорил, что без некоторого отступления в башню невозможна глубокая работа. Учёному, чтобы сделать открытие, нужно отключиться от новостной ленты. Поэту, чтобы услышать свою строку, нужна тишина. Философу нужна отстранённость, чтобы видеть целое.



В этом смысле башня из слоновой кости — не порок, а условие труда. Проблема начинается тогда, когда башня становится постоянным домом, а не временной мастерской. Когда человек перестаёт возвращаться в мир.



Современная культура постепенно реабилитирует башню. Появилось понимание, что глубокая мысль требует одиночества, что постоянная вовлечённость во все конфликты одинаково разрушает и учёного, и человека. И что башня — это, может быть, единственное место, где ещё можно услышать что-то, кроме крика.



Родственные выражения



«Кабинетный учёный» — родственный образ. Человек, который знает книги, но не знает жизни. Иногда упрёк, иногда констатация.



«Витать в облаках» — более мягкий вариант той же критики. Не злое обвинение, а снисходительное замечание о мечтательности.



«Жить в своём мире» — современный эквивалент. Применяется и к творческим людям, и к аутичным, и просто к тем, кто не хочет участвовать в общих разговорах.



«Отшельник» — древняя фигура, добровольно ушедшая от мира. В отличие от башни, отшельник не претендует на высокое искусство, но тоже выбирает одиночество.



«Искусство ради искусства» — девиз тех, кто сознательно отказывается от социальной миссии. Прямой родственник башни из слоновой кости как эстетической программы.



Что видно с башни



Странно, как один и тот же образ может быть то похвалой, то упрёком. Башня Девы Марии — символ чистоты. Башня Виньи — символ ухода от жизни. Башня современного учёного — рабочее место. Всё зависит от эпохи и того, чего она ждёт от художника или мыслителя.



Может быть, правда в том, что никто из нас не может всё время находиться в башне. И никто не может всё время находиться внизу. Жизнь — это движение между двумя уровнями: подняться, чтобы услышать; спуститься, чтобы говорить. Те, кто застревает наверху, становятся эстетами без почвы. Те, кто застревает внизу, теряют способность видеть. Башня из слоновой кости опасна только для тех, кто забывает, что из неё можно выйти.